Турбаза Портал Белуха публикует информацию о местах силы Алтая. Рассказ Юлии Витославски будет ярким литературным штрихом в полной мозаичной картине такого явления, как Алтай.
Закат мажет розовым по диагонали наотмашь. Там, вдалеке смело прошелся по холсту небосвода темно-синим, изобразив пару вершин, а тут ближе лишь тонко проложил плавные контуры окрестных гор. Ярко-желтые лужайки колокольчиков ханки, выхваченные отдельными пятнами из наползающего мрака, еще прощально фосфоресцируют на склонах.
Николай сидел на высокой скале, наслаждаясь закатом. Мир тонул в тишине. Налетевший ветерок волной колыхнул цветочную лужайку, будто ее кто-то погладил ладонью, и слегка взъерошил волосы на голове сидящего мужчины. Николай улыбнулся.
– До чего же все-таки хороши золотые ханки, ты не находишь? – шепотом произнес он.
Почему русские ханки называются альпийским маком, а алтайские высокогорные луга – альпийскими лужайками, Николай понять не мог. Наверное, Альпы более известны в мире, чем Алтай. Альпы – это где, в Австрии и Швейцарии? Быть он там никогда не был, но на карте видел, что территория Австрии наполовину находится в Альпах, а Швейцария и вовсе страна горная. То есть Алтай, думал Николай, это такие незаселенные Альпы. Сотни квадратных километров ненаселенки. Бедные, как им там, в Австрии да в Швейцарии, тесно, наверное! Конечно, там каждое растение каталогизировано и названо альпийским, они каждый сантиметр своей скудно отмеренной почвы наизусть знают, а тут – кому какое дело: алтайское оно, кавказское, тянь-шаньское, уральское или еще какое. Они говорят, что Монблан – высшая точка Европы, а Эльбрус что же? Они просто решили границу Европы по Кавказу протянуть, чтобы от нас обособиться: русские, мол, азиаты. Николай, встречая местных алтайцев и ойрaтoв, точно знал, кто европеец, а кто азиат.
Николай был родом из Новосибирска и приезжал на Алтай каждое лето вот уже тридцать лет. Горы он знал вдоль и поперек, но последние годы путешествовал по одному и тому же маршруту. Приезжал будто к себе домой поприветствовать родные места. Ставил палатку, разводил костер, вешал старую консервную банку, служившую ему чайником, на огонь, закладывал руки за спину и бродил по окрестным холмам или вдоль реки. Встречавшие его путники удивлялись седовласому красивому мужчине в толстом шерстяном свитере, расхаживающему по лесу, как по руинам древнего храма. Вот он приветливо похлопал шершавый ствол огромной ели, будто колонну, подпирающую свод, вот присел у замшелого валуна, погладив его по мохнатой макушке, потом прошел в задумчивости несколько шагов и останoвился, всматриваясь во что-то невидимое.
Каждый свой визит начинал он у высокого, высохшего и посеревшего от ветров креста, стоящего на берегу Кучурлы в лесных зарослях, заваленных еще и камнями от десятилетней давности оползня. Река, сужаясь, делала здесь крутой поворот и гремела меж огромных камней стремительным потоком. Грохота он не замечал.
На верхушку креста была одета каска, выцветшая от времени и теперь напоминавшая издали человеческий череп. На кресте было выцарапано «Memento more» и висела табличка: «Татьяна Реш, 1956-1977» и ниже: «Мы любим тебя».
Он любил еe, но ухаживали они за сокурсницей Танечкой вдвоем в Вовкой. Xотя Вовка скорее играл в ухаживание, оттачивая свою и без того безупречную галантность: забежав вперед открывал дверь, театрально подавал руку при выходе из автобуса, неожиданно вытаскивал из-за пазухи цветок розы, сорванный по дороге с куста шиповника. Втроем было весело. Они списывали друг у друга конспекты, вместе готовились к экзаменам, катались на лодках на Обском водохранилище, вместе загарали на пляже, закапывали друг друга в песок и воровали яблоки в ботанических садах, в которых дежурили настоящие охранники с настоящими ружьями, заряженными патрoнами с солью. Однажды, спасаясь от погони, они подбежали к высокому решетчатому забору, через который Вовка перемахнул даже не заметив его с перепугу, а Николай задержался подсадить Танечку и получил солевой заряд в задницу. Больно было очень. Но главное – было обидно. Потом целую неделю в разного рода ситуациях приходилось говорить: «Да нет, спасибо, я постою». Но в тайне – даже от себя – он получал удовольствие как пострадавший, защищая любимую девушку. А Вовка, хоть и высмеивал его совсем не по-дружески – не высмеивал даже, а хохотал, собака, до слез, до икоты, передразнивая, ноги подкашивая, ковыляя и подпрыгивая – а видно было, что стыдился своего побега.
Как-то после похода в кино он предложил им поехать сплавляться по реке на Алтай.
– Вовка, ты просто гений! Мне кажется, что я всю жизнь только и ждала этого приглашения! – бросилась Таня ему на шею.
Николай был озадачен. Он бы предпочел сам держать сейчас девушку в объятиях, но отдал должное странной проницательности друга: мысль о поездке в горы его посетить не могла. В горах он никогда не был, никогда о них не думал и никогда не хотел быть туристом. Это была Bовкина привилегия. Танечка раньше тоже не проявляла интереса к хождению куда-то с рюкзаками. «Что там такого на этом Алтае? – думал он, – Почему туда все так рвутся? – вспомнил он еще рассказы об отдельных группах людей ни с того ни с сего снимавшихся с насиженных мест, оставлявших всех и вся и навсегда уезжавших, по представлению его и многих других, в никуда.
Мне даже иногда кажется, что я родилась для поездки на Алтай, – добавила Таня, глядя куда-то в далекое синее небо.
– А кто нас поведет? Нужен же какой-то инструктор, где его найти? – выдавил Николай реплику почти невесомой надежды на то, что эту затею можно таки отложить.
– Мне дали адрес одного человека, живущего в Тюнгуре, который организовывает подобные туры.
– Господи, название-то какое! – хором воскликнули Таня и Николай, докончив фразу однако по-разному:
– Какое невсамделишно-сказочное, – сказала Таня.
– Как «тюк урюка», – сказал Николай.
Все засмеялись и решили отправиться после сдачи экзаменов.
В Бийске железная дорога кончалась. Выгрузившись из поезда, Николай с тоской посмотрел в сторону оставшегося за ночным переездом Новосибирска, потом уныло повернулся в сторону, указанную уходящей от вокзала бетонкой. Никаких гор он там не обнаружил, зато подумал, что именно так должна выглядеть дорога в то самое никуда.
Вовка уже разговаривал с единственным местным водителем, имевшимся на привокзальной площади, пытаясь выторговать приемлемую цену за предстоящий переезд до Тюк-Урюка. Вернувшись, он сообщил, что поездка будет длиться восемь часов, и что Танечке придется пустить в ход весь свой шарм, чтобы у них остались хоть какие-то средства на проживание.
Насчет «всего ее шарма» Вовка явно перестарался: водителю эта доза оказалась не по плечу. Он всю дорогу старался превзойти себя, рассказывая небылицы, и поминутно предлагал научить Таню водить машину, пытаясь передать ей руль прямо на ходу. Николай, в свою очередь, старался не бояться и не потеть, и из всего yслышанного у него в голове, по странной прихоти памяти, осела только какая-то дурацкая история про ёрликов.
– Что это за зверьки, которые непрерывно дорогу перебегают? – спросила Таня.
– Эти-то? – отозвался водитель, провожая глазами одного из них и едва увернувшись от кювета. (Вовка потом говорил, что шофер на самом деле был асом и только корчил из себя идиота, кокетничая с Танечкой, но Николай, вцепившись в ручку у потолка, этого не осознавал) – Это ёрлики. – слово выпало так, будто он произнес что-то совершенно естественное, с детства знакомое, как, например, зайчики, булочки, цветочки. – Их тут видимо-невидимо. Я их с рейсов целыми тазиками домой привожу.
– А что это за грызуны такие - ёрлики? Как они называются по-русски? – про «тазики» Танечка почему-то не спросила, заставив Николая загрустить о том, что между нею и шофером возникло некое общее языковое понимание, для него недоступное.
– А кто ж их знает. Местное название ёрл. Я их ёрликами называю.
Потом они ехали по горам, появившимся после пяти часов пути. Горы словно тихо подкрались, сначала отдельными холмами вдалеке, потом все ближе и ближе, пока не окружили совсем, оставаясь, правда, на почтительной дистанции. Они будто исподволь втерлись в доверие, заставив забыть о существовании равнин. Через пару часов казалось, что ты родился в горах, вырос в горах и никаких других пейзажей сроду не видывал. Привычные российские буренки приняли правила здешней игры, сделавшись горными коровами, рога которых торчали тут и там из придорожных зарослей травы или появлялись вдалеке между деревьями. «Что коровы делают в лесу? – думалось Николаю, - может, они там грибочками балуются?» Вдруг стало понятно, как корова могла стать священным животным в Индии. Просто как неизбежность, как вездесущность. Частенько они целыми стадами лежали или стояли посередине дороги, что никак не смущало водителя, который до последней секунды хотя и ехал на них в упор, но уже в самое последнее, для всех прочих пассажиров зажмуренное, мгновение резко отворачивал в сторону, виртуозно минуя столкновение.
Приехали они уже под вечер. Несмотря на сгущающиеся сумерки еще можно было рассмотреть бревенчатый деревенский дом, утопающий в цветах. Ускользнувшее за вершину горы солнце унесло с собой свет, дарящий миру его красочность, поэтому цветы в саду казались даже не черно-белыми, а угольно-серыми. Еще чуть-чуть и крепчающая горная прохлада сделает влажным, а потом и развеет совсем висящий в воздухе аромат сада.
Им навстречу вышел улыбающийся молодой человек с длинными русыми волосами, в льняной рубахе, подпоясанной бечевкой.
– Андрей, – представился он, пожав руку ребятам. – Давайте я вам помогу, – обратился он к Тане и взял ее поклажу. – Баня растоплена, это поможет вам снять усталость.
Он отворил резную калитку во двор-цветник, жестом приглашая гостей пройти. На секунду задержал взгляд на Танечке, которая сделалась молчалива и выглядела довольно усталой после долгой дороги и сказал:
– Ну, что так печально? Вы еще не поняли, что это будет самое счастливое время в вашей жизни?
Таня прошла в калитку, смущенно опустив голову, и вдруг почувствовала, что ее усталость куда-то улетучилась.
Дом был сложен из бревен по меньшей мере столетие назад. Посередине стояла печь, зевавшая навстречу темным уютным нутром. Печь делила избу на две части. В одной светелке под золотыми образами на белых кружевах разместили Танечку, ребята поселились в соседней. На столе пузато возвышалась трехлитровая банка парного молока. Разлив его еще теплую матовую тягучесть по стаканам, Андрей, широко улыбаясь, провозгласил:
– С приездом!
Наскоро распотрошив рюкзаки, ребята достали полотенца и последовали за хозяином. На пороге дома они словно споткнулись о непроглядность ночи.
– Следуйте за мной, баня находится за домом,- скомандовал Андрей и тут же растворился в темноте.
Он исчез так быстро, что никто даже не уловил направления, и все так и остались стоять на крыльце.
– Андрей, ты, похоже, видишь во тьме, мы так не умеем, – взмолилась Таня.
Из темноты высунулась рука, поймала руку Тани и увлекла за собой. Ребята шли гуськом, затаив дыхание. Над головой через все небо расстилался широкий хвост Млечного пути. Он служил фоном для бисера звезд, будто брошенных пригоршней в вязкую плоть вселенной и застрявших там навеки в узорах созвездий. Таня подумала, что кедровая кора, покрывавшая тропинку цветника, ощущается как похрустывание звезд под ногами, а их группа могла бы быть созвездием взявшихся за руки вселенских пилигримов.
Oбойдя дом, они увидели приветливо освещенное крыльцо бани со стоящим на нем круглым столом и самоваром.
– Ребята, я о таких штуках только в детских сказках читал, о самоварах там, об иконах, о парном молоке перед сном! – Вовке все больше нравилась собственная идея путешествия в эти места.
– То ли еще будет, – довольно отозвался Андрей, – ты увидишь и то, о чем и в сказках прочесть не успел.
Парились они тяжелыми кедровыми вениками, выскакивали, в клубах пара, в сад, обливались ледяной водой из ведра, лежали в холодной траве, глядя на пульсирующие в височный такт звезды, а в перерывах пили чай с душистым высокогорным медом. Андрей сообщил им, что сплавляться они пойдут через два дня – к тому времени должна подъехать группа водников из Барнаула и забрать их с собой. А в предстоящие дни ожидания скучать им, по его словам, не придется. Заботу об этом он возьмет на себя.
 Комментарии |
|
|
||||||||||||||
