Турбаза Портал Белуха продолжает публикцию рассказа об алтайской принцессе - княжне.
Тем, кто хочет почитать с начала:
Вернувшись из поездки, они застали в доме группу ребят из Барнаула. За ужином обсудили подробности предстоящего похода. Было решено отправиться прямо с утра. Андрей ехать с ними отказался:
– Не люблю я этого. Не надо искушать природу. Вы ведь с ней побороться хотите, так ведь? Иначе пошли бы просто погуляли, красотой здешней полюбовались. Зачем вторгаться, воду веслами бить, тарелки грязные в ней полоскать?
– Да ладно, Андрей, не хочешь, не ходи! – рассмеялся белокурый паренек и, обращаясь к ребятам, добавил:
– Не давайте себя огорошить. Решили, и поедем.
Сказано – сделано, погрузились в машину и поехали. Из-под колес в разные стороны так и сыпались забавные ёрлики. Танечка, необычайно молчаливая в это утро, спросила, не знает ли кто, что это за зверьки такие? Спросила, чтобы просто что-то спросить. Кто-то из вновь прибывших сказал, что это обыкновенные суслики, и театрально-пантомимно рассказал местную байку: «Ёрлы это такие очень внимательные и осторожные зверьки. Они выходят на дорогу, встают в стойку-свечку, настораживают ушки и пристально смотрят вокруг, не крадется ли где лиса. Самые внимательные получают при этом бампером по затылку!», и набираются таких внимательных тазики, улыбнувшись, докончили про себя Николай и Танечка под жизнерадостный хохот слушателей.
Остановились они на берегу быстрой изумрудно-катящей свои ледяные воды Катуни. Река здесь делала поворот, образуя у берега манящую прозрачно-колышущуюся, словно живую, заводь. Вдоль берегов тут и там беспорядочно валялись, будто кости допотопных животных, стволы деревьев, выбеленные водой, ветрами и временем.
– Эти деревья горят как порох, не давая ни жизни, ни тепла – рассказывал Андрей, – потому что вода и время вымыли, высосали из них все соки, забрали все органические вещества, способные давать тепло.
– А отчего тут река вспять течет? – спросила Таня.
– Откуда ты знаешь, куда это: вспять? - удивился Николай, в топографии не разбиравшийся совсем.
– Она тут всё знает, – как-то грустно сказал Андрей и рассказал, что Катунь делает здесь почти правильный круг, обтекая Белуху. Завершив эту дань почтения, она направится на север, где сольется с Бией, образуя полноводную Обь.
– А на этом месте дом надо строить. Жить здесь надо, – добавил он, не глядя ни на кого. – Реки – это живые существа. Здесь река силы свои накапливает, она сюда все добро приносит, лелеет его здесь. На том берегу, – он показал на противоположный берег, вдоль которого течение стремительно неслось по мелководью, едва успевая завернуть за поворот, – жить нельзя, там даже останавливаться нежелательно. Там она все уносит, все смывает, ничего не хранит. Там ни памяти нет, ни добра.
Удивительно, но никто из присутствующих не сделал никакого саркастического замечания. Всем было ясно, что Андрей говорит о чем-то древнем, как мир, о чем-то, чего они то ли не знали, то ли забыли. Это уж как посмотреть.
Проехав еще пару километров до деревянного подвешенного на стальных тросах моста, машина еще раз остановилась. Здесь Андрей вышел, попрощавшись со всеми и пожелав счастливого пути. Прощаясь с Танечкой, он провел рукой по ее волосам и воткнул в них железный гребень с вырезанной фигуркой какого-то фантастического животного.
– Что это за чудная вещица? – спросила девушка.
– Скифское украшение, – объяснил он, – может, оно когда-то тебе и принадлежало.
Николай не мог смотреть на их расставание. Mожет быть, он еще надеялся, что эта встреча как-нибудь забудется. Они вернуться в Новосибирск. Андрей останется здесь. И, быть может, судьба предоставит ему еще один шанс. Он понимал, что потребуется время, но был готов ждать. Не в первой. В заднее стекло машины он увидел Андрея, стоявшего на середине моста, скрестив на груди руки. Он не улыбался. Просто стоял и глядел им вслед, пока машина не скрылась за поворотом.
До этого момента Николай помнил все дословно, покадрово. Прокручивал в памяти, будто это был фильм, возвращаясь снова и снова к отдельным фразам, к собственным мыслям и впечатлениям. Дальше он не помнил почти ничего. Как звали этих ребят из Барнаула, как они выглядели – ничего. Пустота.
Последнее еще – это его собственный ужас, когда они добрались до места, и он увидел Кучурлу, приток Катуни, по которому им предстояло сплавляться. Сразу почему-то в голове зазвучали слова Андрея о том, что реки – это живые существа. Все вокруг было предельно недружелюбно: и этот заросший чем не попадя, кочковатый, заваленный камнями лес, а главное – река! Он уже потом узнал, что зима в том году выдалась суровая, и ледники наросли метрами, коварными тоннами нового снега. Летом этот снег обернулся чудовищными глиняно-серыми потоками, летящими с вершин в долины, в смертельной спешке захлебываясь камнями, походя вырывая прибрежные деревья, чтобы швырнуть их через пару сотен метров пенного кипения на гулкие, словно дрожащие в ужасе, прибрежные скалы.
Сплав в этой дьявольской похлебке был чистейшим безумием, но молодости свойственно переоценивать собственные силы. Почему собственно? От веры в то, что человек создан совершенным? От уверенности, что жизнь дана, чтобы ее жить, а не чтобы в один ослепительно-солнечный день вот так взять и умереть. Смеясь от собственной дерзости и продолжая перешучиваться, они сели по каякам и оттолкнулись от берега. Дальше все произошло невероятно быстро. Река драконьей челюстью клацнула у каяков, кинув их молниеносно в самую пучину. Крики, весла, каски, лодки – этот неуправляемый хоровод длился всего четверть часа, после чего Танечки Реш в лодке не оказалось…
Николай поднялся, в последний раз оглядел синеющие окрестные горы, и начал осторожно спускаться со скалы. Через тропу бежал зверь-бурундук. Бежал очень быстро, прыгая с камня на камень, соскальзывая под корни и выныривая опять на поверхность. Тоже, наверное, торопился успеть в нору до наступления темноты. Так торопился, что не рассчитал, споткнулся на последнем от обочины камне, скатился пушистым клубочком почти в ботинок Николая, пискнул от ужаса, собрав последние силы, вылетел, словно отпружиненный, на другую обочину и молниевидно исчез тремя полосками в зарослях иван-чая. Человек улыбнулся. «Это все Танечкины шутки», - подумал он...
На следующий год он приехал на Алтай во второй раз. Приехал один. Пришел к кресту и, просидел возле него, почти не двигаясь, целый день, написал стихотворение:
Уйди, Солнце. Не тревожь присутствием своим, Не призывай к жизни, Не убаюкивай страхи и трепет сердца В колыбели золотого тепла. Не бери на себя роль целителя, Дай печали изжить себя, Позволь метаниям доскользить до края. Не останавливай. Не врачуй. Не отвлекай. Уйди.
В ту ночь он увидел ее во сне. Увидел русалкой, загадочным духом воды, парящим над волнами. В волнистые пряди ее рыжих волос был воткнут скифский гребень, вплетены сиреневые колокольчики, розы шиповника и мохнатые звездочки эдельвейсов. Одну из них она осторожно вынула тонкими бледными пальцами и, улыбнувшись, бросила ему. Этот цветочек он нашел на утро на камне возле своей палатки.
С тех пор он навещает ее здесь почти каждый год. Она встречает его на том самом мосту. Всегда в одном и том же месте, являясь каждый раз по-разному. Веселит его в пути бабочками, бурундуками, придумывает множество разных веселых шуточек, заставляя его смеяться. Она показывает ему Алтай. По ночам, в его снах, они ведут долгие удивительные беседы. О Шумерах и о скифах, о диковинах шелкового пути, о горных духах и Великих Учителях, о прошлом, о будущем и о вечном. Она окутывает его золотым облаком неземной любви, дарит ему нездешнюю радость.
Танечка, кудесница, провожатая, дух нездешний, радость моя…
 Комментарии |
|
|
|
